А мы из века в век спина к спине стояли

А мы из века в век спина к спине стояли

Мы сидели на закате всем семейством под липами и пили чай. За сиренями из оврага уже поднимался туман.

Стало слышно, как точат косы. Соседние мужики вышли косить купеческий луг. Не орут, не ругаются, как всегда. Косы зашаркали по траве, слышно — штук двадцать.

Вдруг один из них завел песню. Без усилия полился и сразу наполнил и овраг, и рощу, и сад сильный серебряный тенор. За сиренью, за туманом ничего не разглядеть, по голосу узнаю, что поет Григорий Хрипунов; но я никогда не думал, что у маленького фабричного, гнилого Григория, такой сильный голос.

Мужики подхватили песню. А мы все страшно смутились.

Я не знаю, не разбираю слов; а песня все растет. Соседние мужики никогда еще так не пели. Мне неловко сидеть, щекочет в горле, хочется плакать. Я вскочил и убежал в дальний угол сада.

После этого все и пошло прахом. Мужики, которые пели, принесли из Москвы сифилис и разнесли по всем деревням. Купец, чей луг косили, вовсе спился и, с пьяных глаз, сам поджег сенные сараи в своей усадьбе. Дьякон нарожал незаконных детей. У Федота в избе потолок совсем провалился, а Федот его не чинит. У нас старые стали умирать, а молодые стариться. Дядюшка мой стал говорить глупости, каких никогда еще не говорил. Я тоже — на следующее утро пошел рубить старую сирень.

Сирень была столетняя, дворянская: кисти цветов негустые и голубоватые, а ствол такой, Что топор еле берет. Я ее всю вырубил, а за ней — березовая роща. Я срубил и рощу, а за рощей — овраг. Из оврага мне уж ничего и не видно, кроме собственного дома над головой: он теперь стоит, открытый всем ветрам и бурям. Если подкопаться под него, он упадет и накроет меня собой.

Все вообще возмутились. Невозмутимым остался один только «политический», который все время тут путался по дорогам на велосипеде, нелегально. Урядник всегда ездил низом, прямо через болото, а «политический» — верхом, по дороге. Бывало, урядник ушмыгнет в кусты на своих беговых дрожках, как курица, мокрый от водки; а уж с горки соколом катит на велосипеде «политический»; на штанах у него прилипли и в педалях велосипеда застряли репьи. Собаки совершенно осипли, крутят хвостами в облаке пыли.

Итак, все мы кончили довольно плохо: «изменились скоро, во мгновение ока, по последней трубе», как и предупреждал дьякон.

Но ведь «политический», что бы ни произошло, всегда останется «политическим» и «нелегальным». Такая его порода. Впрочем, я ведь всегда считал основой жизни мир, который, однако, вольно и невольно, сам же и нарушал.

Всю жизнь мы прождали счастия, как люди в сумерки, долгие часы, ждут поезда на открытой, занесенной снегом платформе. Ослепли от снега, а всё ждут, пока появятся на повороте три огня.

Вот, наконец, высокий, узкий паровоз; но уже не на радость: все так устали, так холодно, что нельзя согреться даже в теплом вагоне.

Усталая душа присела у порога могилы. Опять весна, опять на крутизнах цветет миндаль. Мимо проходят Магдалина с сосудом, Петр с ключами; Саломея несет голову на блюде; ее лиловое с золотом платье такое широкое и тяжелое, что ей приходится откидывать его ногой.

— Душа моя, где же твое тело?

— Тело мое все еще бродит по земле, стараясь не потерять душу, но давно уже ее потеряв

Окончательно разозлившийся черт придумал самую жестокую муку и посылает бедную душу в Россию Душа смиренно соглашается на это. Остальные черти рукоплещут старшему за его чудовищную изобретательность.

Душа мытарствует по России в двадцатом столетии.

Весенние лесные проталины. Снег почти сошел; только под старыми елями сереет ледяная корка. Душистый воздух. Среди елей образовалась огромная заводь; в ней отражается утро.

Читайте также:  Шрамы на спине с красными полосами

За лесом — необъятная равнина. На равнине — необъятная толпа мужиков. Один подвязывает лапоть; другой умывает лицо талым снегом; третий засучивает рукава рубахи: собрались куда-то.

Из большой, наскоро сложенной, кузни валит дым. Мужики тащат плуги и бороны в переплав.

А за деревней, на холмах, остановились богатыри: сияние кольчуг, больше ничего не разобрать. Один выехал вперед, конь крепко уперся ногами в землю, всадник протянул руку, показывает далеко — за лес.

Вдруг толпа двинулась по направлению, указанному рукой богатыря. На плечи взмахиваются вилы; у других — странные старинные мечи.

Мужики идут, по колена утопают в озерах тали, и весь лес наполнился шелестом лаптей.

Теперь — тише. Наступает молчание. Я закрываю глаза и передо мной проходят обрывки образов, частью знакомых, частью — нет. Они стесняют грудь, так что становится душно. Перед закрытыми веками проплывают радужные пятна.

Я открываю глаза — все та же лампа, и на кресле, под лампой, она: верхняя половина ее лица в тени; освещен приоткрытый рот; в темноте, сквозь приспущенные веки, меня по-прежнему преследуют эти всегда пьяные глаза.

Однажды, стараясь уйти от своей души, он прогуливался по самым тихим и самым чистым улицам. Однако душа упорно следовала за ним, как ни трудно было ей, потрепанной, поспевать за его молодой походкой.

Вдруг над крышей высокого дома, в серых сумерках зимнего дня, появилось лицо. Она протягивала к нему руки и говорила:

— Я давно тянусь к тебе из чистых и тихих стран неба. Едкий городской дым кутает меня в грязную шубу. Руки мне режут телеграфные провода. Перестань называть меня разными именами — у меня одно имя. Перестань искать меня там и тут — я здесь.

Никакого ответа на его тоскливые жалобы. Только фонтан роняет струйки; а длинные травы в узком хрустале благоухают.

Всю ночь он пробродил вдоль черной реки, а утром подошел к церкви. По снежной площади наискосок, огибая паперть, протрюхала сонная тройка: по бокам висели гроздьями шесть пьяных офицеров и дам. Очевидно, жаловаться было некому и думать не о чем.

Он решил вернуться домой, пока она спит.

— По вечерам я всегда обхожу сад. У заднего забора есть такое место между рябиной и боярышником, где днем особенно греет солнце. Но по вечерам я уже несколько раз видел на этом месте.

— Там копается в земле какой-то человек, стоя на коленях, спиной ко мне. Покопавшись, он складывает руки рупором и говорит глухим голосом в открытую яму: «Эй, вы, торопитесь».

— Дальше я уж не смотрю и не слушаю: так невыносимо страшно, что я бегу без оглядки, зажимая уши.

— Да ведь это — садовник.

— Раз ему даже ответили; многие голоса сказали из ямы: «Всегда поспеем». Тогда он встал, не торопясь, и, не оборачиваясь ко мне, уполз за угол.

— Что же тут необыкновенного? Садовник говорил с рабочими. Тебе все мерещится.

— Эх, не знаете вы, не знаете.

Впервые опубликовано: Записки мечтателей. 1921. № 4.

Блок Александр Александрович (1880-1921) русский поэт.

Источник

Стихотворение, за которое Маяковскому можно дать нобелевскую премию мира

Владимир Маяковский фигура в русской литературе неоднозначная. Его либо любят, либо ненавидят. Основой ненависти обычно служит поздняя лирика поэта, где он воспевал советскую власть и пропагандировал социализм. Но со стороны обывателя, не жившего в ту эпоху и потока времени, который бесследно унёс многие свидетельства того времени, рассуждать легко.

Маяковский мог бы не принять советскую власть и эмигрировать, как это сделали многие его коллеги, но он остался в России до конца. Конец поэта печальный, но он оставался верен своим принципам, хотя в последние годы даже у него проскальзывают нотки недовольства положением вещей.

То, что начнет твориться в советской России после 30-х годов, поэт уже не увидит.

Стихотворение «Хорошее отношение к лошадям» было написано в 1918 году. Это время, когда ещё молодой Маяковский с восторгом принимает происходящие в стране перемены и без капли сожаления прощается со своей богемной жизнью, которую вёл ещё несколько лет назад.

Читайте также:  Протирать спину салициловым спиртом

Большой поэт отличается от малого не умением хорошо рифмовать или мастерски находить метафоры, и уж точно не количеством публикаций в газетах и журналах. Большой поэт всегда берётся за сложные темы, которые раскрывает в своей поэзии — это даётся далеко не каждому, кто умеет писать стихи. Большой поэт видит не просто голод, разруху, когда люди видят голод и разруху. Он видит не роскошь и сытую жизнь, когда люди видят роскошь и сытую жизнь — подмечает те детали, мимо которых простой обыватель пройдёт мимо и не заметит ничего.

А Маяковский всю жизнь презирал мещанство и угодничество и очень хорошо подмечал тонкости своего времени.

О самой поэзии он выскажется так:

Поэзия — вся! — езда в незнаемое.
Поэзия — та же добыча радия.
В грамм добыча, в год труды.
Изводишь единого слова ради
тысячи тонн словесной руды.

В стихотворении (оно будет ниже) поэт напрямую обращается к животному. Но это обращение служит неким метафорическим мостом, который должен только усилить накал, происходящий в стихе и показать обычному обывателю всю нелепость и жестокость ситуации. Случаи жестокого обращения с лошадьми были часты в это время. Животных мучали до последнего, пока те действительно не падали замертво прямо на дорогах и площадях. И никто этого не пресекал. Это считалось нормой.

Предлагаем вашему вниманию стихотворение «Хорошее отношение к лошадям» , за которое по праву можно дать премию мира. Кстати, нобелевку в 2020 году получила американская поэтесса Луиза Глик. А ведь многие тексты Маяковского не хуже, и они то как раз о борьбе – борьбе за свободу и за равное существование на нашей планете.

Маяковский вдохновил множество хороших людей — именно поэтому его помнят и любят до сих пор.

Будь ты хоть человек, а хоть лошадка, которая отдаёт всю себя ради общей цели. Пусть поэт и обращается к лошади, но главную свою мысль он хочет довести до людей, которые стали слишком чёрствыми и жестокими.

Хорошее отношение к лошадям

Били копыта,
Пели будто:
— Гриб.
Грабь.
Гроб.
Груб.-
Ветром опита,
льдом обута
улица скользила.
Лошадь на круп
грохнулась,
и сразу
за зевакой зевака,
штаны пришедшие Кузнецким клёшить,
сгрудились,
смех зазвенел и зазвякал:
— Лошадь упала!
— Упала лошадь! —
Смеялся Кузнецкий.
Лишь один я
голос свой не вмешивал в вой ему.
Подошел
и вижу
глаза лошадиные…

Подошел и вижу —
За каплищей каплища
по морде катится,
прячется в шерсти…

И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из меня
и расплылась в шелесте.
«Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте —
чего вы думаете, что вы их плоше?
Деточка,
все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь».
Может быть,
— старая —
и не нуждалась в няньке,
может быть, и мысль ей моя казалась пошла,
только
лошадь
рванулась,
встала на ноги,
ржанула
и пошла.
Хвостом помахивала.
Рыжий ребенок.
Пришла веселая,
стала в стойло.
И всё ей казалось —
она жеребенок,
и стоило жить,
и работать стоило.

Источник

А мы из века в век спина к спине стояли

Извне

Мы всегда спрашиваем, можно ли войти.
И тихо «зависаем» в углу, убрав ноги с прохода.
Обычно это не помогает.
(МЕТАМОРФАЗЫ)

Мы приходим извне,
Где случайностей нет,
Просто кинули жребий.
И в других временах
Прозвучат имена,
По–иному слышны.
И пройдет сквозь века
По бумаге строка,
И в тумане сомнений
Мы при встрече едва
Подбираем слова –
Где слова не нужны.

Мы приходим извне.
В незнакомой стране,
Как в глухом лабиринте,
Мы блуждаем впотьмах.
Кто–то сходит с ума,
Ну, а нам – не дано.
То ли шаг на балкон,
То ли выстрел в упор –
Слишком тонкие нити!
То порвется струна,
То напомнит война –
Где упали на дно.

Верно, встретились мы
В середине зимы,
Вдалеке от рассвета.
Час Гекаты суров,
Перекресток дорог
Чертит руны пути.
Мы приходим извне,
Только лед по весне –
Грязно–желтого цвета.
И, ломая его,
Мы хотим одного –
Не терять, но найти.

Читайте также:  Почему болит спина и отдает на кишки

«Идут лихие времена. «

Идут лихие времена,
Через судьбу прошла война,
И нам сегодня грош цена,
И выжить сложно.
Но что за дело Стороне,
Когда стоишь спина к спине –
И кто сказал, но кто сказал,
Что невозможно?!

Вдали от неба и земли
Мы разгоняем корабли,
В прицелах крутятся они,
Неосторожно.
Но что за счёты «север/юг»,
Когда летишь в одном строю –
И кто сказал, но кто сказал,
Что невозможно?!

Мы диалог во все века
Ведём на разных языках,
И нам запутаться в грехах
Совсем несложно.
Но мы стараемся опять
Чужое слово понимать –
И кто сказал, но кто сказал,
Что невозможно?!

Идут лихие времена,
Через судьбу прошла война,
Мы посылаем время на,
Неосторожно.
И что за дело Стороне,
Когда стоишь спина к спине?!
И наконец–то мнится мне –
Что всё
Возможно.

Из века в век

В связи с открытием Америки
Морей прибавилось и нам.
Из века в век скользить вдоль берега,
Не приставая к берегам.
Из века в век скользить по лезвию –
То над клинком, то над пером.
Они ломаются, железные,
А мы – живем, живем, живем.

Из века в век – тяжелой поступью –
Война – волною за волной.
И по войне нам, аки посуху,
Не проскочить, о боже мой!
Нам сапоги зальет – не выгрести!
Эпоха целится дождем.
Из–под б обстрела душу вывести –
Гитары прячем под плащом.

А за спиной волна качается,
Шторма не ходят стороной.
Струна порвется – поменяется,
А мы останемся – собой:
Из века в век скользить по лезвию –
То над клинком, то над пером.
Они ломаются, железные,
А мы – пока еще живем.
Они ломаются, железные.
А мы – не все, но мы живем!

Измайловский парк

Жёлтую вербу
Белым укрыла зима
Утром в апреле.

Иллюзия рассвета?

Вот и утро.
Поиск позитива.
Ежедневный сумрачный аврал.
Кофе мутный.
Всё ещё лениво.
Я бы спал, я б три недели спал!

Только что промчался по Вселенной.
Промелькнуло.
Мало.
Дайте две!
Раш адреналиновый по нервам.
Кот на пассажирском корабле.

Три турели.
Пассажирский.

Имперский эндшпиль

Сошёл с ума правитель, и в империи развал,
А кто ему помог сойти, не знаю.
Он как–то очень вовремя неадекватным стал,
Но я военный, я не понимаю.
И все хотят в республику, и все хотят в сенат,
Как будто было мало беспорядка.
Уныло и растеряно на этот мир глядят
Союзники имперского остатка.

«Мы свергнем узурпатора, и тут начнётся рай!» –
Не надо сказок, вы давно не дети.
Но все себя увидели в наградах через край,
Конечно, в корусантском высшем свете.
И все рванули в светлое с мечом наперевес,
Как будто им должны перезарядку.
Но как–то очень быстро осыпаются с небес
Соперники имперского остатка.

Мы шли вперёд, как велено, мы были монолит,
Но не учли металла напряженье.
С циничною усмешкою империя глядит
На нынешнее наше окруженье.
Туда–сюда побегают, почти пойдут войной,
В поклоне отстоят по разнарядке.
Но я бы не советовал оставить за спиной
Предателей имперского остатка.

Июньская цыганочка

Я не знаю, что со мной –
День какой–то шебутной,
Проходной, как три двора,
За воротами нора,
А вокруг который год
Липа жёлтая цветёт
Гроздьями медовыми –
Бульварными, Садовыми!

Говори – не говори,
В ночь уводят фонари,
Если в небе три Луны –
Знать, и ведьмы не нужны.
Проходи–проваливай,
Чифири заваривай:
То ли кофе, то ли чай –
Полнолуние встречай!

Полуночь ли, полудень –
Отцвела моя сирень.
Осень яблоки нальёт,
Завершится старый год,
Повернётся колесо,
И опять бежит песок,
А над ним бежит река
С ручейка да на века!
Ой, проходи–проваливай,
Чифири заваривай:
То ли кофе, то ли чай –
Новолуние встречай!

Использование информации и материалов без указания авторства Алькор и/или ссылки на сайт запрещено.
Использование информации и материалов в коммерческих целях запрещено.
Информация и материалы принадлежат © Алькор (Светлане Никифоровой)
Разработала и создала сайт: © Юлия Иванова

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Оцените автора
( Пока оценок нет )
Здоровая спина
Adblock
detector