А этот шелест за спиной то поступь вечности за мной

А этот шелест за спиной то поступь вечности за мной

На трудных тропах бытия

Мой спутник – молодость моя.

Бегут как дети по бокам

Ум с глупостью, в серёдке – сам.

А впереди – крылатый взмах:

Любовь на золотых крылах.

А это шелест за спиной –

То поступь Вечности за мной.

( Перевод Марины Цветаевой)

Я тебе начитаю стихи –

Те, что дороги мне, те, что близки.

Наши встречи безумно редки,

Не ведём мы с тобой переписки.

Отголоском в огромной сети

Твоё сердце стучится тревожно.

Чёрной птицею горечь летит

И садится ко мне осторожно.

А вокруг миллиардами глаз

Смотрят звёзды, горды и холодны…

И так больно бывает за нас,

И молчанье становится модным.

Вот и вьюжит родную постель,

Вот и холодом веет в квартире…

Одиночество стало теперь

Нашим спутником в замкнутом мире.

Всё по кругу, и всё – на круги.

Ветер воет и воет, треклятый.

Не друзья мы с тобой, не враги;

На войне мы с тобою солдаты.

Так не целься ты в сердце моё,

Ведь оно от любви разорвётся!

Мы остались на поле вдвоём.

Полем жизни то поле зовётся.

Ты изменой меня не мучай,

Не ревнуй ко столбу фонарному.

Лучше спой свои песни лучшие.

Знаю я, у тебя не мало их.

Безысходностью небо синее

И печалью окно не завешивай.

Твои руки – такие сильные,

Твои губы – такие нежные.

Прикоснись же ты к сердцу бережно

И согрей его лаской, гордое!

Я не знаю, ты в сказку веришь ли?

В нашу сказку – про веру твёрдую?

Веру в то, что любовь есть золото

Самой высшей на свете пробы!

Честь и совесть – валюта твёрдая,

Доброта побеждает злобу.

В холод можно согреть улыбкою,

Одиночество скрасить дружбою…

Только это за гранью зыбкою,

Если сам ты себе не нужен.

Сохрани же в себе настоящее, —

Неподдельное, чистое, светлое.

И не будет душа пропащею.

И не самое главное – это ли?

Холод, одиночество… Страх стоит стеной.

Ничего не хочется, друг мой дорогой.

Леденяще – сумрачно, в пустоте огни…

Синим, мутно – уличным путь заволокли.

Беспокойно – весело, прямо наугад

Напеваю песню я ветру; ветер рад.

И уносит яростно песню в небеса,

Не пугает старостью ясные глаза.

И шаги уверенно. Чёткий, смелый шаг.

И непреднамеренно сердце – сердцу в такт.

Закрывай страницу, друг; утро, гаснет свет.

Источник

Мария Сидорова. Мой спутник — молодость моя

“…МОЙ СПУТНИК — МОЛОДОСТЬ МОЯ” (некоторые тайны цветаевской поэтики)

. От всего человека вам остается часть
. речи. Часть речи вообще. Часть речи.
. И. Бродский. М. И. Цветаева не любила объяснять своих стихов — она просто перечитывала их по нескольку раз, пока смысл не становился ясен слушателям. В черновике «Истории одного посвящения» Цветаева размышляла: «Не знаю, нужны ли вообще подстрочники к стихам: кто — когда — с кем — где — при каких обстоятельствах и т.д. — жил. Стихи быт перемололи и отбросили, и вот из уцелевших осколков, за которыми ползая вроде как на коленях, биограф тщится воссоздать бывшее. К чему? Приблизить к нам живого Пушкина? Да разве он, биограф, не знает, что поэт в стихах живой!»

Для читателя обращение к тем или иным фактам биографии Творца только робкая попытка постичь, какие события, чувства, потрясения переплавлены в тигле вдохновения.

«Молодость» написана человеком многое пережившим, со многим простившимся. 3 февраля 1920 года умерла в приюте (от истощения) младшая дочь Цветаевой Ирина.
Мучимая чувством вины перед мужем (Сергей Эфрон числился пропавшим без вести), она переживала минуты полного отчаяния: «. мне начинает казаться, что Сереже я — без Ирины — вовсе не нужна, что лучше было бы, чтобы я умерла, — достойнее! — Мне стыдно, что я жива.- Как я ему скажу? И с каким презрением я думаю о своих стихах».
Анастасия Цветаева, вернувшаяся из Крыма в Москву 22 марта 1921 года, была потрясена душевным состоянием сеcтры: «Смех резче прежнего, вольней и отрывистей, и в его глубине — тоска . Тон Маринин был — как полет с горы. В нем, в смехе, сопровождавшем его, был холодок — к слушателю (в данном случае — ко мне), вызов и равнодушие».

Сама Марина спустя несколько месяцев напишет М. Волошину: «О Москве. Она чудовищна. Жировой нарост, гнойник . Общий закон жизни — беспощадность». (7 ноября).

В 1921 году уходят из жизни поэты поколения Цветаевой. 2 августа арестован и вскоре расстрелян Н. Гумилев. 7 августа умер А.Блок. Что должна была чувствовать Марина Цветаева? Сбылось ее пророческое предсказание:

Думали — человек! И умереть заставили. Умер теперь. Навек.
Плачьте о мертвом ангеле!
(Стихи к Блоку. 9 мая 1916 г.)

Эти факты и есть “подтекст”, без которого, считала Ариадна Эфрон, невозможно понять стихи Цветаевой, растущие из самой жизни.

Молодость моя! Моя чужая
Молодость! Мой сапожок непарный!
Воспаленные глаза сужая,
Так листок срывают календарный, —

Читайте также:  Ангиома на спине у ребенка

В первой же строке передана сложность психологического состояния лирической героини: контрастные слова «моя чужая» создают неожиданное смысловое единство. Боль расставания с тем, что было содержанием собственного «я», заставляет автора вновь и вновь произносить слово, вынесенное в заглавие, вслушиваясь в его музыку.

Пауза, неизбежная в конце строки, рвет смысловую связь между словами: «Моя чужая / Молодость!» Ритмическое и смысловое движение сталкиваются — и результат — усиление второй части оксюморона («чужая»): странно вдруг ощутить чужим то, что является твоим внутренним «я».

Все стихотворение — варьирование образа молодости. В первом катрене она — «сапожок непарный». Неожиданное уподобление рождено сложностью лирического переживания: с одной стороны, уменьшительная форма («сапожок») передает трогательно-нежное отношение к молодости; с другой — эпитет «непарный» напоминает, что молодость уже позади: «непарный» — ненужный. Почему? Не потому ли, что Ничего из всей твоей добычи
Не взяла задумчивая Муза?

На протяжении обеих частей образ молодости персонифицируется, обретая черты живого человека: «Ты в ночи начесывала гребнем…», «Постоим с тобою на ветру / Смуглая моя!», «. руки твоей касаюсь. ». Эффект персонификации так силен, что кажется, будто автор обращается к юной девушке, подруге, а не пытается разобраться в собственных чувствах.

В первой части стихотворения лирическая героиня словно уговаривает себя не сожалеть о минувшем:

. Назад не кличу.
Ты была мне ношей и обузой.

Цветаева намеренно ставит рядом два семантически близких, но различающихся смысловыми оттенками слова. Прием нанизывания синонимов, хорошо знакомый каждому, кто любит цветаевскую поэзию, позволяет уточнить образ-переживание. Можно ли жалеть о том, что было не только непосильным грузом, но и тягостным бременем, «обузой»? Конечно, нет!
Однако это чувство только надводная часть айсберга. В подтексте скрыто прямо противоположное переживание: молодость так дорога лирической героине, а боль так мучительна, что приходится уговаривать себя, искать доводы, которые могли бы утишить эту боль:

Щедростью твоей давясь, как щебнем,
За чужие я грехи терпела.

В одной строке совмещены абстрактное понятие «щедрость», традиционно связываемое с положительными эмоциями, и «щебень» — олицетворение грубой материальности. Звуковая перекличка слов «щедростью» — «щебнем» (заметим: оба одинаково важны для автора, оба в сильной позиции) повышает экспрессивность метафоры : «давясь» щедростью, да еще и как щебнем (камнем), — образ не только неожиданный, но и жутковатый. Тем сильнее эмоциональное впечатление!

Свойственные молодости доверчивость, распахнутость души, открытость, «щедрость» (еще одна грань образа) не принесли лирической героине счастья: в подтексте стихотворения — переживания драматические (а может, и трагические), причиной которых стала именно безоглядная душевная щедрость.

Вспомним написанные Цветаевой в 1916 году строки:

Руки даны мне — протягивать каждому
обе,-
Не удержать ни одной, губы — давать имена,
Очи — не видеть, высокие брови
над ними —
Нежно дивиться любви и — нежней —
нелюбви.

Здесь в каждом слове и звуке — готовность любить весь мир, душевная гармония.

А строка «Молодости» «Щедростью твоей давясь, как щебнем. » — зеркальное отражение иного состояния — боли, надлома, надрыва. Звуковой облик стиха — нагромождение дисгармоничных и неблагозвучных «щ — др — ст — т — д — с — к — к — щ — б» — диссонирует с «колокольным» и певучим звучанием слова «молодость». В финале первой части лирическое чувство обогащается:

Скипетр тебе вернув до сроку –
Что уже душе до яств и брашна?
Молодость моя! Моя морока –
Молодость. Мой лоскуток кумашный!

Скипетр, знак монаршей власти, — напоминание о том времени, когда молодость царила в жизни лирической героини.
Устаревшие слова «яства» и «брашно» синонимичны, однако первое более конкретно: яствами обычно называют кушанья изобильные, изысканные, разнообразные. Цветаева, добиваясь отстранения, вновь совмещает в одной строке отвлеченное и конкретное.

Яства и брашно души — это, конечно же, переживания; сначала сильные, способные потрясти («яства»), а потом — любые (брашно, по Далю, яство, пища, кушанье, варево, еда, съестное). Ведь молодость хороша тем, что все в ней — впервые. Душа обретает опыт в счастье и горе. А смертельно уставшему от жизни человеку, когда он оглядывается назад, может показаться благом и простая способность чувствовать, сопереживать.

Важную роль в создании лирического напряжения играет совмещение лексики разных стилей. Высокие слова (яства, скипетр, брашно) органично сочетаются с разговорными (голубка, золотце, полоснуть) и просторечными (шалый, не кличу, морока).

«Лоскуток кумашный» — еще одно емкое определение молодости: она оказалась краткой («лоскуток») и яркой, праздничной («кумашный»). Потому и непросто с нею прощаться, непросто подводить черту под лучшим, что уже никогда не вернется.

Отзвенела молодость! Отполыхала. Теперь она прошлое.
Что же в настоящем? За стихами:

Воспаленные глаза сужая,
Так листок срывают календарный,-

угадываются бессонные ночи, мука, страдание. Только угадываются: Цветаева никогда не жаловалась на судьбу,

Ибо раз голос тебе, поэт,
Дан, остальное — взято.
(«Есть счастливцы и счастливицы…», 1935)

В 1922 году она покинула Россию. Прощание с молодостью стало прощанием с родиной. В лирике З0х годов Цветаева писала, ставя рядом образы родины и молодости:

С фонарем обшарьте
Весь подлунный свет.
Той страны на карте
Нет, в пространстве — нет.

Той, где на монетах —
Молодость моя,
Той России – нету.
Как и той меня.
(Париж, 1932)

Есть у автора «Молодости» еще одно произведение, не столь известное читателям. Его цитирует Вероника Лосская, заканчивая книгу «Марина Цветаева в жизни». Это сделанный Цветаевой перевод стихотворения одного из белорусских поэтов (имени В.Лосская не называет):

На трудных тропах бытия
Мой спутник — молодость моя.
Бегут, как дети, по бокам
Ум с глупостью, в середке – сам.
А впереди — крылатый взмах:
Любовь на золотых крылах.
А этот шелест за спиной –
То поступь вечности за мной.

Читайте также:  Почему ноет правый бок со спины

Трудно предположить, что поэт может выбрать для перевода стихотворение, несозвучное его душевному состоянию. В этом тексте сошлись, как в фокусе, основные мотивы «Молодости», только вот осмыслены они по-другому.
Молодость души — неотъемлемое качество художника слова. Лишь она дает поэтическую зоркость. Цветаева говорила: «Я никогда не поверю в прозу: ее нет. Я ее ни разу в жизни не встречала, ни кончика хвоста ее. Да и какая может быть проза, когда… все на вертящемся шаре, внутри которого – огонь!»
Марина Ивановна Цветаева, осознавшая себя Поэтом еще в детстве, оставалась им до последнего дыхания.

Сидорова М. «Мой спутник — молодость моя» // Литература: Приложение к газете «Первое сентября». — 2000. — №41. — 14-15.

Источник

Из еврейской поэзии

Ицхок Лейбуш Перец. Библейский мотив

Крадется к городу впотьмах
Коварный враг.
Но страж на башенных зубцах
Заслышал шаг.

Берет трубу,
Трубит во всю мочь.
Проснулась ночь.
Все граждане – прочь
С постели! Не встал лишь мертвец в гробу.

И меч
Говорит
Всю ночь.

Бой в каждом дому,
У каждых ворот.

– За мать, за жену!
– За край, за народ!

За право и вольность – кровавый бой,
Бог весть – умрем или победим,
Но долг свой выполнил часовой,
И край склоняется перед ним.

Не спавшему – честь!
Подавшему весть,
Что воры в дому, –
Честь стражу тому!

Но вечный укор,
Но вечный позор,
Проклятье тому –
Кто час свой проспал
И край свой застал
В огне и в дыму!

Ицхок Лейбуш Перец. Сердце

С сердцем чистым и горячим
Этот мальчик взрос.
У людей на это сердце
Непрерывный спрос.

За живой кусочек сердца,
Теплый, развесной,
Платят женщины – улыбкой,
Девушки – слезой,

Люд читательский – полушкой,
Богатей – грошом.
И растет поэту слава –
Сердце хорошо!

Так и шло, пока не вышло
Сердце, – ни крохи!
И пришлось поэту спешно
Прекратить стихи.

Ицхок Лейбуш Перец. Санки

– О чем, ну, о чем, мой цветочек?
Не жаль тебе розовых щечек?
Не жаль – голубого глазка?
– Тоска!

– Прогоним! Пусть тетушку точит!
А мы – позабавимся! Хочешь,
На санках тебя прокачу?
– Хочу!

– Теплее закутайся, птичка!
На ручки надень рукавички
И носика не заморозь!
– Небось!

– Назад не гляди – сделай милость!
Уже не одна закружилась
Головка от быстрой езды!
– Следи!

– Конь голубя бьет в полете!
А ну как на повороте
Нас вывалит из саней?
– Скорей!

– Уже городские башни
Пропали. Тебе не страшно,
Что сгинул родимый дом?
– Вдвоем?

Конь шалый, ямщик неловкий.
Легко потерять головку
От эдакой быстроты!
– Есть – ты!

– Конь – сокол ширококрылый!
Все веки запорошило –
Где Запад и где Восток?
– Восторг!

– Откуда в степи пригорок?
А ну, как с горы да в прорубь –
Что скажешь в последний миг?
– Шутник!

– А вдруг на Москву – дорога?
В тот город, где счастья – много,
Где каждый растет большим?
– Спешим!

– Все стихло. Мороз не колет…
Умаялся колоколец.
Нас двое не спит в ночи…
– Молчи!

Герш Вебер Данте

Ты говоришь о Данта роке злобном
И о Мицкевича любившей мгле.
Как можешь говорить ты о подобном
Мне – горестнейшему на всей земле!

Ужели правды не подозреваешь
И так беды моей не видишь ты,
Что розы там с улыбкой собираешь,
Где кровь моя обрызгала шипы.

Герш Вебер Тропы бытия

На трудных тропах бытия
Мой спутник – молодость моя.

Бегут как дети по бокам
Ум с глупостью, в середке – сам.

А впереди – крылатый взмах:
Любовь на золотых крылах.

А этот шелест за спиной –
То поступь Вечности за мной.

Ф. Корн «О, кто бы нас направил…

О, кто бы нас направил,
О, кто бы нам ответил?
Где край, который примет
Нас с нерожденным третьим?

Бредем и не находим
Для будущего яслей.
Где хлев, который впустит
Тебя со мной, меня с ним…

Уже девятый месяц
Груз у меня под сердцем,
Он скоро обернется
Ртом – ужасом разверстым.

Идем – который месяц –
Куда – не знаем сами.
Деревья по дорогам
Нам чудятся крестами.

Увы, одни деревья
Протягивают руки
Младенческому крику
И материнской муке.

Хоть листьями оденьте!
Хоть веточкой укройте!
Хоть щепочку на люльку!
Хоть досточку на койку!

Кто молится младенцу?
Кто матерь величает?
Мир моего младенца
Предательством встречает.

Любой ему Иуда
И крест ему сосновый
На каждом перекрестке
Заране уготован.

Все, все ему готово:
Путь, крест, венец, гробница
Под стражею – да негде
Ему на свет родиться.

О, счастлива Мария,
В сенном благоуханье
Подставившая Сына
Воловьему дыханью!

Бреду тяжелым шагом,
Раздавленная ношей,
Которую надежду
Стирая под подошвой?

Кто мающихся примет,
Двух, с третьим нежеланным?
На всей земле им нету
Земли обетованной.

Бдят воины с мечами
На всех путях и тропах –
– Кто вы? Куда – откуда?
Ложь! Подавайте пропуск!

Жгут очи, роют руки.
Рты ненавистью дышат.
– Вот истина! – Не видят.
– О, смилуйтесь! – Не слышат.

Читайте также:  Наколки во всю спину кельтский узор

Все: обувь, косы, уши, мысли
С находчивостью злой
Обыскано. Но мало
Им, подавай утробу.

А ну, как это чрево,
По тропам каменистым
Влачимое, мессией
Взорвете – коммунистом?

Где край, который примет,
Очаг, который встретит,
Вертеп, который впустит
Нас – с нерожденным третьим?

Стихи неизвестных поэтов

Волк и коза

Отощав в густых лесах,
Вышел волк на снежный шлях,
И зубами волк –
Щелк!

Ишь, сугробы намело!
За сугробами – село.
С голоду и волк – лев.
Хлев.

По всем правилам подкоп.
Вмиг лазеечку прогреб,
К белым козам старый бес
Влез.

Так и светятся сквозь темь!
Было восемь – станет семь.
Волчий голод – козий гроб:
Сгреб.

Мчится, мчится через шлях
Серый с белою в зубах,
Предвкушает, седоус,
Вкус.

– Молода еще, Герр Вольф!
(Из-под морды – козья молвь.)
Одни косточки, небось!
Брось!

– Я до всяческой охоч!
– Я одна у мамы – дочь!
Почему из всех – меня?
Мя-я-я…

– Было время разбирать,
Кто там дочь, а кто там мать!
Завтра матушку сожру.
Р-р-р-у!

– Злоумышленник! Бандит!
Где же совесть? Где же стыд?
Опозорю! В суд подам!
– Ам!

Моя песня и я

Еще я молод! Молод! Но меня:
Моей щеки румяной, крови алой –
Моложе – песня красная моя!
И эта песня от меня сбежала

На жизни зов, на времени призыв.
О как я мог – от мысли холодею! –
Без песни – мог? Ведь только ею жив!
И как я мог не побежать за нею!

О как я мог среди кровавых сеч
За справедливость и людское право,
Как инвалид, свои шаги беречь
И на подмостках красоваться павой?

О песнь моя, зовущая на бой!
Багряная, как зарево пожарищ!
На каждой демонстрации с тобой
Шагаю – как с товарищем товарищ.

Да, ты нужна, как воздух и как злак.
Еще нужней – моя живая сила.
Я рядовым пришел под красный флаг
За песней, что меня опередила.

Плотогон

В моей отчизне каждый
Багром и топором
Теперь работать волен,
Как я – своим пером.

Взгляни на плотогона!
Как бронзовый колосс
Стоит – расставив ноги!
Такой – доставит тес!

Работает шестом
Он – что скрипач смычком!

Когда в своем затворе
Сижу над словарем,
И бьюсь – и еле-еле
Уже вожу пером –

Я знаю: на реке
Есть те: с шестом в руке!

И если над строкою
Я слеп, и сох, и чах –
То лишь затем, чтоб пели
Меня – на всех плотах!

Дитя и собака

Ребенок – великое счастье в доме,
Сокровище! Праздник! Звезда во мгле!
Ведь выжил твой сын, не зачах, не помер, –
Чего ж ты толкуешь о горе и зле?

– Ни денег, ни времени нет, соседка!
Унять его нужно, – а бьешь за плач,
Сказать ему нужно, – не дом, а клетка.
Играть ему нужно, – из тряпки – мяч.

Сокровище, да не по жизни нашей.
С утра до полуночи крик да рев,
Ему опостылела наша каша
С приправой из ругани и пинков.

Всё вместе: столовая, кухня, спальня.
Обои облуплены, шкаф опух,
Скамейка расслаблена, печь печальна.
В окно никогда не поет петух.

Восход ли, закат ли – все та же темень
Прорехи, и крохи, и смрад и пот –
Вот счастье, сужденное бедным семьям.
Все прочие радости – для господ!

Вот был бы ты песиком, на собачку
Охотников много меж праздных бар.
Забыл бы трущобу и маму-прачку…
Но нету купца на такой товар.

Стихи белорусских евреев

Песня про собаку и ребенка

Тихо-смирно лежи в своей торбочке, пес,
Не скребись, не возись, мой щенок.
От кондукторских глаз спрячь и ушки и нос, –
Безбилетного дело – молчок.

Я продам тебя в городе господам
На хорошую жизнь, – сыть да гладь, –
Хоть и жалость, и горечь, и просто срам
Мне за деньги тебя продавать.

Блохи выведутся. Будешь чесан и мыт
– Позабудешь село и поля.
Поболит, поболит – а потом отболит,
Позабудешь ты скоро меня.

Облаченный в суконное пальтецо,
Отречешься от брата-пса.
Каковы богачи – таковы их псы:
Будешь нищего гнать с крыльца.

Позабудешь кличку свою – Буян,
Будешь зваться как барский сын.
Будет песик мой зваться как мальчуган,
А питаться – как господин.

Попрощаться – мне лапу подашь. Любя –
С расставанием поспешу.
А на деньги за проданного тебя
Башмаки куплю малышу.

Мельница

И снова над струей тяжелой
В зеленой ивовой тени
Та мельница, что в оны дни
Баллады для меня молола.

Молола демонов сердитых,
Гнездившихся в моей груди,
А ныне только шум воды
Промалывает запах жита.

Весна на Сороти. Отпетых
Буянов шайка топит пса.
О чем, скажи, твоя слеза
Над глубиною сельской Леты?

Но псу не хочется в могилу.
Смотри – как зелено кругом!
Пыль, сыплемая колесом,
Совсем глаза запорошила.

Стою на искрящейся травке,
Под небом, пахнущем землей.
У ветхой мельницы гнилой…
Зачем ребята топят шавку?

Бросается в речную заводь
Зеленая лесная мгла.
Но с дна дремучего – всплыла,
И долго ей придется плавать.

Ночами, назло человеку,
Здесь водят рыбы хоровод.
Мечтаю, юный сумасброд,
Что мельница смолола – реку…

Тот хлеб, который пекарь выпек,
Рожден из пыли водяной…
И, многое поняв, – домой
По раковинам от улиток.

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Оцените автора
( Пока оценок нет )
Здоровая спина
Adblock
detector